Итернет-издание

Персональная Муза

Imperator personal musa

ad omnes est

Для каждого автора процесс написания текста есть действо мучительное и невероятно интимное. Ну, по крайней мере, так об этом говорят. Да и я сам так ощущаю. Тем не менее, практически любой автор на определенном этапе своего становления норовит подглядеть за соседом: а как там у него? Справляется ли? Наверное, поэтому писатели и поэты недолюбливают коллег. Они знаются, встречаются, здороваются, общаются. Случается и переписываются. Но настоящую дружбу среди них встретишь редко — печать профессии. Причем эта табуированность отношений не выносится на широкую публику. Почему-то в глубине души сей факт кажется невероятно постыдным. Впрочем, все зависит от точки отчета. Ахматова была невероятно дружна с Бродским. Хотя это было скорее восторг учителя от успехов талантливого ученика. Или восторг ученика, как у Цветаевой и Рильке.

 

А вот про дружбу Мариенгофа и Есенина или Сельвинского и Маяковского существуют очень противоречивые свидетельства... Ну да. Про Верлена и Рембо тоже промолчим — случай весьма специфический.

 

Так что не будем копаться в примерах. Будем считать, что это субъективное мнение автора статьи. И тут уместен шаблон: «Он художник. Он так видит».

 

Я же вижу картину следующим образом: рецептов нет. Тем паче, рецептов универсальных. Попытка хоть как-то стандартизировать и описать процесс, а уж тем более попытки следовать ему, сродни попыткам сетевого коммивояжера продавать БАДы согласно требованиям последнего семинара: все гладко, по-написанному, да покупать никто не хочет, а на фалды то и дело плюют. Можно продать знакомым и друзьям, конечно. Но тут есть шанс остаться одиноким...

 

Примеры из истории? У всех свои рецепты. Кто-то пил, кто-то терзал близких, кто-то уходил «в люди» или бродил точильщиком по Италии, кто-то намеренно усложнял биографию... Грызня карандашей и перьев в тусклом свете ночника вещь культовая. Но это только внешняя картинка. Внутри сложнее, интереснее, а сумрака больше.

 

Можно попробовать все сразу. Но запасов физической и психической прочности организма не хватит надолго. Есть шанс, что даже заглавие останется в черновиках.

Поэтому я оставляю книги «12 Прыжков писателя руками на Пути к зримой славе» с неразрезанными страницами, без пометок на полях и следов жирных пальцев на блоке. Даже в книжном магазине я демонстративно отвернусь от таких полок. Но я могу рассказать, что происходит с текстами у меня.

 

Самое место чуланного скелета: когда-то я читал подобные тексты. Хотя и в неполном метре. Мне хватило очерков. Единственное, что вынес стоящего: пишите в стол. Текст должен быть выдержан. Автор должен остыть от него. Только тогда получается нечто стоящее. А экспромты оставим музыкантам и спортивным комментаторам.

 

Музыка — ей проще. Она идет прямо к сердцу адресата. Язык ее универсален. Текст же помимо языковой упаковки (уже ограничение по целевой аудитории) имеет на пути модного посредника — разум. В этом его сила. Но и проклятье одновременно.

 

Начать хорошо бы с определений. Но сложно сказать точнее Йохана Хейзинга. Любое творчество — игра. Порой игра для взрослых. И, черт возьми, прекрасная игра! Но играть в этот бисер многие пытаются в детстве...

 

Я начал играть в детстве. Это была лирика.

 

Мне приспичило написать стихи. Правил стихосложения я не знал. Спросил у взрослых. Ответ ужаснул.

 

Долго терзался выбором темы. Остановился на спорте. Сочинял ежедневно. Почти два года — до шести лет.

 

Вот мое культурное наследие того периода:

Люблю я кататься на лыжах!

А знаете вы, почему?

 

Все. Причем строчки были сочинены сразу, как только определился с темой. Последующие два года были посвящены огранке. Но форма оказалась настолько совершенной, что за два года не изменилась ни капли. Пришлось забить и не насиловать шедевр. Кстати, лыжи не любил ни тогда, ни сегодня.

 

Так закончился Первый Поэтический Период. Началась школа.

 

Всем классом (2-й «Б») на уроке природоведения ходили смотреть в парк на прилетевших грачей. Потом в классе дивились на Саврасовский шедевр в оргалитовом типографском исполнении. По результатам увиденного писали сочинение «Грачи прилетели».

 

Текст свой не помню. Помню объем — два предложения. Девочка же, сидевшая за мной, написала реально крутую штуку. Завидовал ей дико, но повторить бы не смог даже в первом приближении. Пришлось смириться.

 

Решил забацать повесть или, на худой конец, роман (именно в такой приоритетной последовательности). Понятное дело, что из жизни. Больше реализма. Больше действующих лиц!

  

 

Мы тогда дрались с пацанами из малоэтажных домов. А потому повесть должна быть детской, но про войну. Для оживления действа на первой же странице произведения появился откуда-то вертолет и вооруженные рогатками инопланетяне. Фашисты, белогвардейцы, басмачи, инопланетяне. Первый же стаффаж стал упрямиться и роман пришлось забросить. Вероятно не смог определиться с долей реализма и фантастики. А зря. Могла бы получиться редкая по идиотизму вещь. А это тоже путь к славе...

 

С сочинениями в школе с тех пор не заладилось. Девочка, сидевшая за мной, так же писала офигенные тексты. А я не мог осилить «Русский женский грозовой образ в пьесах Островского» или «Ненужный Печерин, Онегин, Лука, Безухов и т.д.». Признаться, эту социалистическую херь не осилил бы и сегодня.

 

Но как-то, классе в шестом, задали писать вольное сочинение по картине. Были море, лодка, ждущие рыбаков дети и полтора часа времени. Написал. Результат удивил меня, учительницу и комиссию из области, куда это сочинение отправили как образцовое.

 

Я прятал тетрадку от родителей. Нашли через год — случайно. Удивились больше меня, учительницы и комиссии вместе взятых. Но мой испуг был так силен, что писать разучился вообще.

 

А в миру меж тем кипела перестройка и «Огонек» Коротича зачитывался до дыр. Мне больше нравились в нем картинки, правда... Но и текстовый формат цеплял весьма сильно.

 

Я становился публицистом... Ночами, на украденных у школьного секретаря листах. я писал статью Коротичу... Самое ужасное, что текст был дописан и отправлен. По сей день тешу себя надеждой, что чтение моего шедевра в редакции прошло тихо, без помпы, узким кругом посвященных. В противном случае мне давно пора суициднуться в жесткой и извращенной форме.

 

Хотя отказ редактора был мягким и корректным. Думаю, что в журнале поняли, что имеют дело с юнцом. А потому не стали травмировать мою психику правдой. Много позднее, работая репортером в газете, я понял, почему у редакторов нет тяжелых предметов на столе. Но тогда обида склеилась страшная.

 

Пакет с вернувшейся рукописью я сжег в лесопосадке недалеко от дома. А неведомому своему рецензенту и сегодня хочу сказать большое спасибо.

Потом институт, первый курс. Лимиты, аустенит, циклопарафины и электроснабжение.

 

Друзья хиппи. Кажутся жутко духовными, а потому авторитетными. Авторитетные друзья поют песни под дудочки и гитары и верно что-то смыслят в поэзии, ойкумене и кришнаитских колокольчиках.

 

Неделю пишу песню. Потом месяц мучаюсь страхами ее показать. Наконец, во время пьяного (весьма и весьма) разговора на прокуренной кухне, демонстрирую жуткую смесь Бродского и Цоя хозяину флета.

 

Разговор строится примерно по такой пыточной схеме: «Это творчество? Это надо продолжать?!» На что товарищ в сотый раз отвечает, пытаясь поднять пьяные брови: «Это очень, бля, круто! Но сыро! Это надо продолжать! Хотя бы для себя!»

 

Любопытно, что четверть века спустя, тогдашний мой критик шарахается меня и не желает знаться. Думаю, что начало было положено тогда. На деревянной кухонке покосившегося дома на Ваграночной улице.

 

А потом я внезапно попал в репортеры-внештатники. И над моими статьями хохотали редакторы и читатели. В хорошем смысли этого слова. Но я-то мнил себя поэтом...

  

 

Спасло собственное разочарование. И знакомство с местечковой писательской организацией, где гнездились и галдели поэты. С тех пор только проза. Никаких спичей и подписей в открытках. Из стихов только филология.

 

Мните себя автором? Посетите областной Союз Писателей. Вот где ужас.

 

Впрочем, сам ведь грешен. Мараем-с бумагу. Мараем-с... И поздновато начал. В гении не пролезу, наверное... Но все равно так хочется, чтобы услышали...

 

И вроде выходит книга, и вроде есть свой читатель... Но кто я такой, что бы судить других?

 

Поэтому вот что... Пишите, друзья. Только ведь литературный процесс — это не то, что обсуждают на топе. Это в Сибири или Сургуте... а может Владивостоке или Чмаровке под Пензой сидит какой-то Ваня Пупкин и пишет роман... И Ваня знает, что он гений. И что роман его будет крут, как многословность Толстого или тошные черти Достоевского... Как знал Пушкин во времена Лицея, и в том не сомневался его верный Жано Пущин. Как знал Маркес, продавая из дома все, на что могли позариться старьевщики, только бы дописать «Одиночество»...

  

А потому давайте писать. Просто даже гению нужен фон... Ведь творчество — это только игра. И да. Не надо шумных игр. Давайте чередовать их с тихими настольными, право.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Background Image

Header Color

:

Content Color

: